Вы раните меня прямо в сердце, мудаки

Соловьи,“Don Giovanni” Моцарта, полная кристально чистая луна, мистические контуры ив и плотная мягкая дымка над прудом — таким красивым я не видел парк, в котором бываю всю сознательную жизнь, никогда.

Едем всей семьёй на дачу к друзьям. Хорошая погода. Летом это было. Лет 6 назад. Так получается, что мы останавливаемся на железно-дорожном переезде между уже закрывшимся шлагбаумом и рельсами. Я на переднем пассажирском.

Женщина спешит перейти пути перед подъезжающей электричкой. Вспоминаю видео, на котором поезд в аналогичной ситуации сбивает девочку. Его можно перематывать туда-сюда, но это её никогда не спасает. Почему-то меня посещает уверенность, что эту женщину сейчас тоже вот так возьмут и собьют. А это всё быстро происходит и прямо передо мной. Электричка гудит, а женщина благополучно переходит на другую сторону.

Но вдруг сзади появляется старушка с котомкой и начинает энергично переходить пути при том, что совершенно очевидно, что сделать это уже нереально.

Раздаётся ещё один резкий гудок и электричка проносится мимо. В мельтешении её колёс и просвета между ними толком-то ничего не разглядеть, но тревожное чувство охватывает.

Электричка проходит и на место этого шума и мельтешения приходит
оглушающая тишина и спокойствие. Рассыпавшиеся из котомки яблочки неспешно продолжают раскатываться, но вот и они останавливаются. Старушка лежит неподвижно в неудобной позе и не торопится их подбирать.

Едем в объезд и по пути покупаем плетёные корзины.

Лучшее, что может быть между людьми — это не любовь, не дружба, не уважение, не доверие, не понимание, не симпатия и не влечение. Лучшее, что может быть между людьми — это дистанция.

Стою,  жду пешеходного зелёного. На светофоре. Вообще, можно было и перейти. То есть машин не было. Но я немного формального подошёл к этому вопросу. Это в этот раз. То есть иногда я перехожу в таких случаях. Но не в этот раз. Нет, Оля Морева, никого не сбили. И не пытались. И вообще все счастливы. Ну или кто как. Я вот да. Но к делу это отношения не имеет. Точно так же я мог бы тогда перейти на красный. Или быть несчастливым, что мне и казалось. Ничего бы не поменялось.

Извините, я путаюсь, в словах. Я волнуюсь. Это очень для меня волнительно, что я хочу вам сказать. Это меня до глубины души тронуло.

Прошу внимания, господа!
Стою я сегодня на светофоре. На красный переходит отец с сыном лет десяти. Рассеяный такой, видать, парнишка. По сторонам всё смотрит. А папа с бородой. Ведёт его куда-то. К метро, видать. Спешит.

Переходит отец с сыном на красный и говорит отец сыну: «Это только со мной можно на красный переходить. Ты меня понял?!». И дёргает его так за руку. Дёргает, как когда ударить хотят, но всё же несильно дёргает. И эта его последняя фраза и этот жест были для меня, чёрт побери, огромной эмоциональной силы. В этом было всё.

«Я твой отец. Ты мой сын. Я тебя люблю. Я жизнь за тебя отдам и буду тем счастлив, что ты счастлив. Я себя не пожалею, жену свою, мать твою, не пожалею, чтобы ты только был счастлив.
Ты понимаешь, что если с тобой что случится, когда ты один будешь переходить на красный, я себе этого не прощу никогда?! Я до конца дней своих мучится с этим буду. Я изводить себя этим до конца дней своих буду!
Нет, ты этого не понимаешь! Тебе и не нужно этого понимать.
Я с тобой строг, но это для твоего же блага. Я ударить тебя могу, если это будет для твоего же блага. Пусть ты и не узнаешь этого никогда. Пусть ты меня всю жизнь ненавидить будешь, мучителем своим считать будешь. Не поймёшь, не простишь никогда. Я тебя люблю и единственное, что мне важно — чтобы ты был счастлив.»


И это были не голые слова. Ведь и слов-то таких произнесено не было. Это было… как если бы на секунду распахнулась дверь, за которой вся их любовь и все их отошения. И вообще все отношения между отцам и детьми за все времена. Весь тот трагизм доведённой до абсолюта любви.

И тому я был свидетелем сегодня, когда ждал зелёного светофора.       

Шли как-то со святым человеком Ваней Савельевым по району. Вижу на стене свежая корявенькая свастика нарисована, закрученная не в ту сторону. Жалуюсь Ване, до чего, мол, народ деградировал, что даже свастику правильно нарисовать не могут. Он признаётся, что сам до этого момента не в курсе был. Далее такой диалог:

В.С.: Получается, она против часовой стрелки должна крутиться?

В.С.: Почему же? По. Хотя, постой, это зависит от того, как ты представляешь себе это вращение. Я вот представляю, как бы она крутилась, если бы была лезвием блендера или какой-нибудь там мясорубки.

В.С.: А я представляю крест, у которого на концах ленточки разноцветные. И вот он так крутится, а они за ним развеваются.

Святой, повторюсь, человек!  

 

Возвращаюсь от метро домой. Некоторая эмоционально-интеллектуальная усталось после лекции по «Дополнительным главам уравнений в частных производных», оперы «Любовь к трём апельсинам» Прокофьева и книги Мисимы. Тихо; приглушённый ненавязчивый свет, ровно такой, чтобы не создавать неудобств своим отсутствием; малолюдно и безветренно. На общем фоне ярко выделяется ощущение от воздуха. Воздух свежести, спокойствия, ноктюрнов Шопена и самодостаточного одиночества. Тот самый воздух, которым не надышишься, который хочется забрать с собой. Жадные вдохи носом. Жадный глоток пересохшим ртом. Само собой рождается характеристика: «воздух, который удаляет жажду».

Не успеваю сделать пары шагов, как, вторя этой мысли, без видимых причин начинают падать капли — редкие и крупные. Кажется, что они падают не с самого неба, а ниже. И прямо, из-за чего только изредка попадают на волосы и никогда — на лицо. Ни сколько мочат, сколько шумят, бесстрастно шлёпаясь на лисья деревьев.

Меньше чем через полминуты дождь прекращается, оставив после себя только следы на асфальте — редкие и крупные.

А что это френд-лента молчит о концерте Андрея Коробейникова? Пойди не меньше 5-ти человек ходило (Полина не могла пропустить; двое по моей наводке билеты брали; один у себя писал, что кто пропустит концерт Коробейникова, тот лох; пятому так вообще сам Бог велел там быть, поскольку он и есть Андрей Коробейников). Чо, пацаны, как всё прошло?